Мегрэ мог бы держать пари, что преступление было совершено не на улице, а в помещении и что от тела избавились, подкинув его на улицу Рондо, только сегодня на рассвете.

Откуда его привезли? Для этого почти наверняка воспользовались машиной. По тротуару его не волокли.

Содержимое карманов в какой-то мере разочаровывало. Эмиль Буле курил? Что-то непохоже. Во всяком случае, не было ни трубки, ни сигарет, ни зажигалки, ни спичек. И ни крошки табаку, а ведь его всегда находят в глубине карманов курильщиков.

Золотые часы. В бумажнике пять купюр по сто новых франков, три купюры по пятьдесят. Небрежно сунутые десятифранковые купюры в одном из карманов, в другом — горстка монет.

Связка ключей, перочинный нож, смятый носовой платок и еще один, аккуратно сложенный, в наружном кармашке. Маленькая коробочка с аспирином и мятными конфетами.

Люка, опорожняя бумажник, вдруг воскликнул:

— Ну вот! Моя повестка…

Повестка, по которой Эмилю Буле было бы весьма трудно явиться!

— Я думал, что он обычно носил с собой автоматический пистолет, — пробормотал Мегрэ.

Оружия среди разложенных на столе вещей не оказалось, но была чековая книжка, которую комиссар перелистал. Почти новая. Из нее вырвали всего три чека. Единственным значительным по сумме был чек на пятьсот тысяч старых франков с пометкой «для меня лично».

На чеке стояла дата — 22 мая, и Люка сразу же отметил:

— Это как раз тот самый день, когда я послал ему второй вызов на набережную Орфевр. А в первый раз я допрашивал его восемнадцатого, на следующий день после смерти Мазотти.

— Позвони-ка в лабораторию, пусть они придут за вещами и исследуют их…

Спустя несколько минут Мегрэ и Люка сели в черную машину, которую с благоразумной неторопливостью повел Люка.